Неточные совпадения
Два дня ему казались новы
Уединенные поля,
Прохлада сумрачной дубровы,
Журчанье тихого ручья;
На третий роща, холм и поле
Его не занимали боле;
Потом уж наводили сон;
Потом увидел ясно он,
Что и в
деревне скука та же,
Хоть нет ни
улиц, ни дворцов,
Ни карт, ни балов, ни стихов.
Хандра ждала его на страже,
И бегала за ним она,
Как тень иль верная жена.
Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по
улицам своей
деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
— Но все же таки… но как же таки… как же запропастить себя в
деревне? Какое же общество может быть между мужичьем? Здесь все-таки на
улице попадется навстречу генерал или князь. Захочешь — и сам пройдешь мимо каких-нибудь публичных красивых зданий, на Неву пойдешь взглянуть, а ведь там, что ни попадется, все это или мужик, или баба. За что ж себя осудить на невежество на всю жизнь свою?
Вся
деревня была вразброску: постройки, перестройки, кучи извести, кирпичу и бревен по всем
улицам.
Въезжая в сию
деревню, не стихотворческим пением слух мой был ударяем, но пронзающим сердца воплем жен, детей и старцев. Встав из моей кибитки, отпустил я ее к почтовому двору, любопытствуя узнать причину приметного на
улице смятения.
Через четверть часа я простился с Мардарием Аполлонычем. Проезжая через
деревню, увидел я буфетчика Васю. Он шел по
улице и грыз орехи. Я велел кучеру остановить лошадей и подозвал его.
Филофей задергал вожжами, закричал тонким-тонким голосом: «Эх вы, махонькие!» — братья его подскочили с обеих сторон, подстегнули под брюхо пристяжных — и тарантас тронулся, свернул из ворот на
улицу; кудластый хотел было махнуть к себе на двор, но Филофей образумил его несколькими ударами кнута — и вот мы уже выскочили из
деревни и покатили по довольно ровной дороге, между сплошными кустами густого орешника.
Самгин шагал в стороне нахмурясь, присматриваясь, как по
деревне бегают люди с мешками в руках, кричат друг на друга, столбом стоит среди
улицы бородатый сектант Ермаков. Когда вошли в
деревню, возница, сорвав шапку с головы, закричал...
Ел человек мало, пил осторожно и говорил самые обыкновенные слова, от которых в памяти не оставалось ничего, — говорил, что на
улицах много народа, что обилие флагов очень украшает город, а мужики и бабы окрестных
деревень толпами идут на Ходынское поле.
Солнечная
улица села тесно набита пестрой толпой сельчан и мужиков из окрестных
деревень.
В
деревнях по
улице бродят лошади: они или заигрывают с нашими лошадьми, или, испуганные звуком колокольчиков, мчатся что есть мочи, вместе с рыжим поросенком, в сторону.
Потом станция, чай, легкая утренняя дрожь, теньеровские картины; там опять живая и разнообразная декорация лесов, пашен, дальних сел и
деревень, пекущее солнце, оводы, недолгий жар и снова станция, обед, приветливые лица да двугривенные; после еще сон, наконец, знакомый шлагбаум, знакомая
улица, знакомый дом, а там она, или он, или оно…
Шумнее и шумнее раздавались по
улицам песни и крики. Толпы толкавшегося народа были увеличены еще пришедшими из соседних
деревень. Парубки шалили и бесились вволю. Часто между колядками слышалась какая-нибудь веселая песня, которую тут же успел сложить кто-нибудь из молодых козаков. То вдруг один из толпы вместо колядки отпускал щедровку [Щедровки — песенки, распевавшиеся молодежью в канун Нового года.] и ревел во все горло...
Он ушел, встретил на
улице знакомого кучера из той
деревни, где был волостным писарем до поступления в училище.
Во время движения партии езда по этим
улицам прекращалась… Миновали Таганку. Перевалили заставу… А там, за заставой, на Владимирке, тысячи народа съехались с возами, ждут, — это и москвичи, и крестьяне ближайших
деревень, и скупщики с пустыми мешками с окраин Москвы и с базаров.
Приехал он еще в молодости в
деревню на побывку к жене, привез гостинцев. Жена жила в хате одна и кормила небольшого поросенка. На несчастье, когда муж постучался, у жены в гостях был любовник. Испугалась, спрятала она под печку любовника, впустила мужа и не знает, как быть. Тогда она отворила дверь, выгнала поросенка в сени, из сеней на
улицу да и закричала мужу...
Ночь была хотя и темная, но благодаря выпавшему снегу можно было кое-что рассмотреть. Во всех избах топились печи. Беловатый дым струйками выходил из труб и спокойно подымался кверху. Вся
деревня курилась. Из окон домов свет выходил на
улицу и освещал сугробы. В другой стороне, «на задах», около ручья, виднелся огонь. Я догадался, что это бивак Дерсу, и направился прямо туда. Гольд сидел у костра и о чем-то думал.
Ой, стук-постук —
Молодой пастух,
Он — в окошко падогом,
Мы на
улицу бегом!
Пастух Борька,
Вечерняя зорька,
Заиграет на свирели —
Все в
деревне присмирели!
Старостиха Анисья тончайшим голосом завела песню, ее подхватили десятки голосов, и она полилась нестройной, колыхавшейся волной, вырвалась на
улицу и донеслась вплоть до
деревни, где оставались только самые древние старушки, которые охали и крестились, прислушиваясь, как мир гуляет.
Настоящий поход начался на следующий день, когда Галактион сделал сразу понижение на десять процентов. Весть о дешевке разнеслась уже по окрестным
деревням, и со всех сторон неслись в Суслон крестьянские сани, точно на пожар, — всякому хотелось попробовать дешевки. Сам Галактион не выходил и сидел на квартире. Он стеснялся показываться на
улице. Его разыскал Вахрушка, который прибежал из Прорыва на дешевку пешком.
С поля нá поле от Луповиц, в котловине, над безводной летом речкой раскинулась
деревня Коршунова. Еще три часа до полудня Пахом был уже там. Проехав
улицей в конце
деревни, своротил он направо, спустился по косогору в «келейный ряд», что выстроен курмышом возле овражка. Там остановил он свою рыженькую у низенькой, старенькой, набок скривившейся избушки. Ворота были заперты. Пахом постучал в окошко, отклика нет.
— Исправник и становой не один раз наказывали, чтобы в каждой
деревне караулам быть, только их николи не бывает, — отвечал Асаф. — Дойдет до тебя черед, с вечера пройдешь взад да вперед по
улице, постучишь палкой по клетям да по амбарам, да и в избу на боковую. Нет, на этот счет у нас слабовато.
Ей нравилась оживленная
улица села, с постоянно открытыми лавками, в которых, по ее выражению, только птичьего молока нельзя было достать, и с еженедельным торгом, на который съезжались толпы народа из соседних
деревень; нравилась заболотская пятиглавая церковь с пятисотпудовым колоколом; нравилась новая кипучая деятельность, которую представляло оброчное имение.
Не раз Анфиса Порфирьевна, окровавленная, выбегала по ночам (когда, по преимуществу, производились экзекуции над нею) на
улицу, крича караул, но ротный штаб, во главе которого стоял Савельцев, квартировал в глухой
деревне, и на крики ее никто не обращал внимания.
Когда меня разбудили, лошади уже были запряжены, и мы тотчас же выехали. Солнце еще не взошло, но в
деревне царствовало суетливое движение, в котором преимущественно принимало участие женское население. Свежий, почти холодный воздух, насыщенный гарью и дымом от топящихся печей, насквозь прохватывал меня со сна. На деревенской
улице стоял столб пыли от прогонявшегося стада.
Ни прислужить по-столичному, ни возвестить как следует приезд гостя он не умел, беспощадно перевирал фамилии, перепутывал названия
улиц и в довершение всего перенес в московскую квартиру ту же нестерпимую неопрятность, которая отличала его в
деревне.
Но вот стук-бряк по
улице косами да серпами. С конца
деревни до другого веселые крики несутся…
В Осиповке еще огней не вздували. По всей
деревне мужички, лежа на полатях, сумерничали; бабы, сидя по лавкам, возле гребней дремали; ребятишки смолкли, гурьбой забившись на печи. На
улицах ни души.
Стал Ефрем рассказывать, что у Патапа Максимыча гостей на похороны наехало видимо-невидимо; что угощенье будет богатое; что «строят» столы во всю
улицу; что каждому будет по три подноса вина, а пива и браги пей, сколько в душу влезет, что на поминки наварено, настряпано, чего и приесть нельзя; что во всех восемнадцати избах
деревни Осиповки бабы блины пекут, чтоб на всех поминальщиков стало горяченьких.
Проходил Самоквасов по городку вплоть дó вечера и уж думал на другой день квартиры искать в
деревнях подгородных, но ему и тут удалой ямщик пригодился. Только вышел он поутру на
улицу, Федор Афанасьич тут как тут — усталых, взмыленных коней проваживает… Окликал его Петр Степаныч.
В самый тот же день, как у Чапуриных брагу заварили, в
деревне Ежове, что стоит на речке Шишинке, в полутора верстах от Осиповки, собрались мужики у клетей на
улице и толковали меж собой про столы чапуринские.
Крестясь и поминаючи покойницу, низкими поклонами поблагодарив хозяев, тихо народ разошелся. Чапуринские стряпухи убрали посуду, работники столы и скамьи на двор унесли;
улица опустела… По сеням, по клетям да по сенницам улеглись мужики и бабы
деревни Осиповки поспать-отдохнуть после сытного обеда. Девки с ребятишками — в лес по грибы да по ягоды. Пришлые поминальщики, направляясь к своим
деревням, разбрелись по разным дорогам.
Я взял очень скромную квартиру (в Малой Итальянской — теперь
улица Жуковского, дом графа Салтыкова), в четыре комнаты с кухней, так же скромно отделал ее и для себя и для редакции, дома стола не держал, прислуга состояла из того же верного слуги Михаила Мемнонова и его племянника Миши, выписанного из
деревни.
Оказывается, на конюшне секут «шалунишку» буфетчика, человека с большими бакенбардами, недавно еще в долгополом сюртуке прислуживавшего за столом… Лицо у Мардария Аполлоновича доброе. «Самое лютое негодование не устояло бы против его ясного и кроткого взора…» А на выезде из
деревни рассказчик встречает и самого «шалунишку»: он идет по
улице, лущит семечки и на вопрос, за что его наказали, отвечает просто...
Двор и
улица были полны народу: не только сошлись свои крестьяне и крестьянки, от старого и до малого, но и окольные
деревни собрались проститься с моим дедушкой, который был всеми уважаем и любим как отец.
— А это, что ж это такое Сокольники?
Деревня, что ль, это такая? — спрашивал Помада, выйдя за ворота и оглянувшись назад по
улице.
Следом за ним мчится бурный вихрь, медленно двигая по дороге столб пыли; вот ворвался в
деревню, сбросил несколько гнилых досок с забора, снес соломенную кровлю, взвил юбку у несущей воду крестьянки и погнал вдоль
улицы петухов и кур, раздувая им хвосты.
В мягких, глубоких креслах было покойно, огни мигали так ласково в сумерках гостиной; и теперь, в летний вечер, когда долетали с
улицы голоса, смех и потягивало со двора сиренью, трудно было понять, как это крепчал мороз и как заходившее солнце освещало своими холодными лучами снежную равнину и путника, одиноко шедшего по дороге; Вера Иосифовна читала о том, как молодая, красивая графиня устраивала у себя в
деревне школы, больницы, библиотеки и как она полюбила странствующего художника, — читала о том, чего никогда не бывает в жизни, и все-таки слушать было приятно, удобно, и в голову шли всё такие хорошие, покойные мысли, — не хотелось вставать.
В описываемое нами время в селе Грузине царил образцовый порядок — там сам граф входил положительно во все, и кроме того, за всеми глядел зоркий глаз графской экономки Настасьи Федоровны Минкиной. На
улицах села была необыкновенная чистота, не видно было ни сору, ни обычного в
деревнях навозу, каждый крестьянин обязан был следить за чистотой около своей избы, под опасением штрафа или даже более строгого наказания.
Находившиеся на
улице бабы уняли, наконец, собак, а Мелков, потребовав огромный кол, только с этим орудием слез с бревна и пошел по
деревне. Вихров тоже вылез из тарантаса и стал осматривать пистолеты свои, которые он взял с собой, так как в земском суде ему прямо сказали, что поручение это не безопасно.
Гроб между тем подняли. Священники запели, запели и певчие, и все это пошло в соседнюю приходскую церковь. Шлепая по страшной грязи, Катишь шла по средине
улицы и вела только что не за руку с собой и Вихрова; а потом, когда гроб поставлен был в церковь, она отпустила его и велела приезжать ему на другой день часам к девяти на четверке, чтобы после службы проводить гроб до
деревни.
Встречаю как-то на
улице знакомого татарина, который рассказывает мне, что чайная фирма В. выписала из голодающих
деревень Заволжья большую партию татар, которые за грошовое жалованье, ютясь с семьями в грязи и тесноте, работают по завертке чая.
Вот он перестал, а комар все пищит; сквозь дружное, назойливо жалобное жужжанье мух раздается гуденье толстого шмеля, который то и дело стучится головой о потолок; петух на
улице закричал, хрипло вытягивая последнюю ноту, простучала телега, на
деревне скрипят ворота.
Театр представляет шоссированную
улицу немецкой
деревни. Мальчик в штанах стоит под деревом и размышляет о том, как ему прожить на свете, не огорчая своих родителей. Внезапно в средину
улицы вдвигается обыкновенная русская лужа, из которой выпрыгивает Мальчик без штанов.
Не по нраву ей, что ли, это пришлось или так уж всем естеством баба пагубная была — только стала она меня оберегаться. На
улице ли встретит — в избу хоронится, в поле завидит — назад в
деревню бежит. Стал я примечать, что и парни меня будто на смех подымают; идешь это по
деревне, а сзади тебя то и дело смех да шушуканье."Слышь, мол, Гаранька, ночесь Парашка от тоски по тебе задавиться хотела!"Ну и я все терпел; терпел не от робости, а по той причине, что развлекаться мне пустым делом не хотелось.
В
деревнях на
улице появляется грязь; ребятишки гурьбами возятся по дороге и везде, где под влиянием лучей солнца образовалась вода; старики также выползают из душных изб и садятся на завалинах погреться на солнышке.
С горы спускается деревенское стадо; оно уж близко к
деревне, и картина мгновенно оживляется; необыкновенная суета проявляется по всей
улице; бабы выбегают из изб с прутьями в руках, преследуя тощих, малорослых коров; девчонка лет десяти, также с прутиком, бежит вся впопыхах, загоняя теленка и не находя никакой возможности следить за его скачками; в воздухе раздаются самые разнообразные звуки, от мычанья до визгливого голоса тетки Арины, громко ругающейся на всю
деревню.
Впервой-ет раз, поди лет с десяток уж будет, шел, знашь, у нас по
деревне парень, а я вот на
улице стоял…
Новая — донимает голодом, Чумазый вторгся в самое сердце
деревни и преследует мужика и на деревенской
улице, и за околицей.
Самого позднего бекаса, и не худого, я убил 18 октября, в степи, около небольшой осенней лужи, когда уже лежал мелкий снежок, а самого раннего — 23 марта, когда еще в неприкосновенной целости лежала белая, блестящая громада снегов и таяло только в
деревнях по
улицам.